Елисеев С.М. профессор факультета социологии СПБГУ

Проблемы эффективности федеральных выборов в России: когнитивно-неоинституциональные аспекты

С момента первых выборов в России по мажоритарно-пропорциональной системе прошло 10 лет. За этот период в стране появились новые политические институты, новые политические лидеры, сложились новые повседневные практики. Однако в подавляющем большинстве случаев новые институты и новые обновленные практики не вызывают устойчивого доверия и поддержки в обществе (Павлова Т.В.2003, 100 - 123.). К их числу мы можем отнести и институт федеральных выборов, претензии к эффективности которого всю чаще служат причиной отказа избирателей от участия в голосовании или голосования “против всех”. (Власть и народ в России. 2003, 66 – 72; Римский В.Л. 2002)

Задача настоящей работы заключается в исследования причин сложившейся ситуации, ее тактических и стратегических последствий для развития России, и оценка возможностей выхода из нее в ближайшем будущем.

Методологические основы исследования.

В качестве методологической основы исследования был выбран когнитивно-институциональный подход (Флигстин 2002), позволяющий, на наш взгляд, ответить на ряд важных теоретических и практических вопросов: как и почему были выбраны те или иные политические институты, насколько эффективен был институциональный выбор, какое влияние на общество и политику оказывают выбранные десятилетие назад институты, как и какими темпами формируется институциональная консолидация.

С позиций когнитивно-институционального подхода, каждый актор есть коллективная фигура, укорененная в социальных отношениях которые предопределяют имеющиеся культурные сценарии (cultural scripts). У него нет иного пути, кроме как следовать предписаниям, которые могут отражать его интересы, ценности, роли или нормы. Поведение акторов во многом зависит от присущих им ценностно-когнитивных структур восприятия и оценки полей взаимодействия и связанного с ними рисками, т.е. от развития его когнитивных способностей.

Для посткоммунистического общества как обобщенного субъекта исторического процесса риск означает вероятность неблагоприятного исхода процессов перехода к демократии и возвращение к авторитарному правлению, которое в современных условиях неизбежно уводит общество на обочину мировой цивилизации. Для политических акторов в пределах конкретного социума риск означает потери привилегированной позиции или “символического капитала”.

Величина риска характеризует вероятностью потери привилегированной позиции господствующей группы и/или доходов нее. Сконструированные поля институционального взаимодействия могут иметь разную степень риска, от величины которой зависят, признаваемые в качестве легитимных социальные и политические практики, формы социальной солидарности и типы национальной идентичности.

Попадая в ситуацию институционального выбора, в результате которого должна появиться новая институциональная среда, новые правили, нормы, ограничения и санкции, господствующие группы акторов оценивают свои ресурсы и предпочтения, ресурсы и предпочтения своих оппонентов, и выбирают такие способы действия, конструируют такую институциональную среду, которые в принципе стабилизирует систему политического взаимодействия и в тоже время максимизируют их привилегированные позиции и собственный символический капитал.

Следовательно, выбор тех или иных политических институтов, конструирование конкретного поля взаимодействий не являются результатом спонтанно действующих сил, существующих независимых от человеческой воли, а напротив, есть результат осознанных волевых целенаправленных действий, благоприятствующий достижению определенных результатов. Поэтому сконструированная институциональная среда может иметь различную меру стабильностиё в зависимости от степени вероятности и точности оценки вероятности потери господствующим актором своего привилегированного положения.

Естественно, что господствующие акторы стремятся достичь стабильности институционального порядка, в результате которого максимизируется их символический капитал, за как можно более короткий период времени и с минимальными для себя затратами. Но осуществить свою стратегию они могут только преодолевая сопротивление других акторов, обладающих определенными ресурсами, навязывая им свое видение институционального порядка и ограничивая их возможности в распоряжении собственными ресурсам. Как писал Н.Флигстон, “процесс построения институтов происходит в контексте, когда власть имущие акторы пытаются производить правила взаимодействия, направленные на стабилизацию своего положения, в условиях противостояния другим акторам, обладающим большим или меньшим объемом власти” (Флигстон, 123-124).

В результате взаимодействий и обмена трансакционными издержками между основными политическими силами в обществе постепенно устанавливаются определенное равновесие и стабильность, которые порождают различную степень доверия и поддержки к политической системе и ее основным институтам. Безусловно, основную выгоды от стабильности институционального порядка получают господствующие группы, но и остальные акторы извлекают из нее для себя пользу, занимая в системе определенную позицию и, сохраняя тем самым возможность изменить status qou. В зависимости от отношения сил, закрепленных в виде институционального порядка, формируется определенный тип институциональной среды, сохраняющей высокую, среднею или низкую вероятность потери привилегированных позиций господствующими группа, и, следовательно, определяющий направления, средства и методы политической борьбы.

Институциональная среда, создающая высокую вероятность потери привилегированной позиции порождает в обществе недоверие к институтам и признаваемых в качестве легитимных практикам, препятствует развитию различных форм солидарности, социальной и национальной идентичности, гражданской вовлеченности.

Институциональная среда, создающая среднюю или низкую вероятность потери “символического капитала” развивает доверие к основным институтам, способствует росту разнообразных форм социальной и политической солидарности т.е., уверенности агентов социального взаимодействия в “доброй воле другого” несмотря на существование неполной информации о его намерениях.

Конституирование институционального выбора в определенной степени зависит от когнитивных (познавательных) способностей акторов. Эта зависимость, как доказал в свое время А.Пшеворский на примерах перехода от авторитаризма к демократии, определяется знанием акторов во-первых, соотношения сил в тот момент, когда принимается институциональная структура, и во-вторых, результата этого соотношения, которое может быть неравновесным или же равновесным. Исходя из имеющихся знаний и оценок состояния институциональной среды, акторы выбирают конкретные типы институтов, одновременно сознательно или неосознанно определяя, насколько эти институты окажутся стабильными и эффективными в будущем (Пшеворский А., 1999. 124).

Существенным дополнением когнитивных способностей акторов в условиях институционального выбора, на которую указывает П.Флигстин, является их социальные навыки, понимаемые как “способность одних акторов склонять других к сотрудничеству с целью производства, опротестования или воспроизводства имеющегося выбора правил” (Флигстин, 127). Формирование и развитие способности к сотрудничеству есть, по сути, результат предшествующего социального или политического опыта, в результате которого акторы усваивают методы ведения переговоров и убеждения других акторов в полезности компромиссов с целью принятия коллективного решения. Наличие или отсутствие у акторов способности к сотрудничеству является важным фактором перехода к демократии.

Переход к демократии путем конструирования демократических институтов обязательно предполагает переговоры между авторитарным правительством и протодемократическими силами. Демократия, как пишет А. Пшеворский “возможна только в результате сделок” (Пшеворский А., 1999. 122)

В зависимости от когнитивно-институциональных факторов и контекстов институционального выбора возникают три возможных варианта достижения институциональной стабильности: 1) если ex ante известно, что соотношение сил неравновесно, то институты ратифицируют это соотношение, и они устойчивы, только если сохраняются первоначальные условия; 2) если ex ante известно, что соотношение сил равновесно, может случиться все что угодно: начнется долгая гражданская война, будет достигнута договоренность о нежизнеспособных институтах или стороны придут к согласию относительно институциональной структуры, которая в конце концов обретает конвенциональную силу; 3) если соотношение сил ex ante не известно, институты сформируют сильную систему контроля и балансов и сохранятся, несмотря на любые условия. (Пшеворский А., 1999. 124)

Первый вариант, по сути, является соглашением, закрепляющее временное соотношение власти. Достижения институциональной стабильности на практике означает навязывание господствующей группой институционального порядка в целях стабилизации временного соотношения сил, что неизбежно ведет к созданию системы с максимально высокими ставками в борьбе за распределение власти. Поэтому конституции, закрепляющие существующие соотношения сил, прочны до тех пор, пока сохраняются эти соотношения. Институциональная система, возникающая в результате временного соглашения построена таким образом, что она не может пережить своего существенного изменения. Поэтому она отличается относительно коротким периодом существования, низкой действенностью и эффективностью институтов.

Второй вариант, ведет к достижению некоторой институциональной стабильности, но в качестве временного компромиссного решения, которое на практике всегда хуже оптимального решения, ведущего к длительной стратегической стабильности, но институциональная система, возникающая в этом случае, имеет большую действенность и эффективность, поскольку внесение в нее изменений связано со значительными трансакционными издержками, которые не хочет нести ни одни из акторов.

Третий вариант, когда соотношение сил еще не прояснилось и каждая из сторон заинтересована в снижении ставки в борьбе за власть, что способствует выбору таких институтов, которые максимизируют влияние политического меньшинства и, достижению в конечном счете стратегической стабильности. Институциональная система, возникающая в этом случае, имеет по сравнению с двумя другими вариантами максимальную действенность и эффективность, поскольку внесение в нее изменений связано не только с серьезными трансакционными издержками, но и с тем, что она сама способна к эволюции, т.е., гибко адаптироваться к изменяющимся условиям. Таким образом, система скорее всего окажется институционально устойчивой при самом широком спектре исторических условий.

Когнитивные условия институционального выбора в России

Мы исходит из того, что в России когнитивные условия и исторические контексты институционального выбора были более драматическими, более сложными, имели существенные особенности по сравнению со многими другими странами, одновременно с нами начавшими осуществлять переход от авторитаризма к демократии, в частности, например, по сравнению со странами Центральной Европы. Выбор в политике есть действие, которое всегда так или иначе связано с когнитивными способностями акторов и соотносится с историческим и социальным контекстом, определяющим рамки и границы их возможных действий (Ильин М. 2003, 157).

Структуры ценностей и интересов элитообразующих групп и масс российского общества заключали в себя такие общекультурные, идеологические и политические противоречия и конфликты, которые препятствовали четкому определению исторических, социокультурных и политических смыслов процессов трансформации общества и государства, и как следствие, быстрому достижению системной стабильности и консолидации общества на принципах демократии.

В этом плане в странах Центральной Европы контексты институционального выбора имели более определенные и четкие границы, что в значительной мере способствовало более последовательным действия акторов и достижению более значимых результатов, чем в России.

Общественные трансформации по своему идейному содержанию изначально были представлены политической оппозицией как процессы восстановления прерванной национальной традиции, возвращения к основам европейской культуры и цивилизации, что органически вписывается в европейскую традицию второй половины ХХ века, которая получила теоретическое осмысление на Западе в 60-80-е годы, в частности в работах Ф.Броделя, Х.Брюгманса, А.Тойнби. (Тойнби А. 1991)

Ключевыми идеями исторических размышлений о прошлом, настоящем и будущем Европы стали идеи утверждающие существование общей европейской цивилизации, единой европейской идентичности, включающей в себя и Россию, временности деления на Западную и Восточную Европу. (Ларсен Ст. , 1995)

В этом контексте процессы трансформации общества и государства во всех странах Центральной Европы обретают фундаментальный социокультурный и политический смысл, понятный большинству граждан и способствующий формированию национального единства. В социокультурном плане процессы посткоммунистического развития приобретают смысл как утверждение географической, лингвистической, культурной, социальной общности народов Европы и воспитание чувства “европейской идентичности” у граждан Центральной Европы. (Геремек Б., 1995; Миллер А.И., 2001)

В политическом аспекте процессы посткоммунистического развития осмысливаются как процессы европейской интеграции, восстанавливающие или созидающие основные европейские политические традиции — традиции парламентаризма и европейской демократии — как укрепляющие связи между государствами Западной и Центральной Европы посредством образования однородных экономических и однотипных политических структур, утверждения новых институциональных практик, ведущих к росту благосостояния, процветанию и политической стабильности.

Кроме того, нельзя забывать того факта, что в самом начале трансформаций в странах Центральной Европы основные политические акторы согласились сесть за стол переговоров и определить основные принципы, правила, нормы и ограничения взаимодействия на время переходного периода. В результате работы “круглых столов” в Польше, в Венгрии, в Чехо-Словакии были созданы основы компромисса, который ограничил претензии отдельных акторов на максимизацию собственной прибыли в результате создания новых политических институтов, и объединил не только борющиеся за власть группы, но и большинство граждан общенациональным смыслом коллективного действия.

В результате в этом регионе в довольно короткие сроки сформировалась институциональная среда, создающая среднюю вероятность потери “символического капитала” основными политическими акторами, которая в целом развивает доверие к основным институтам власти и способствует росту разнообразных форм социальной и политической солидарности т.е., уверенности агентов социального взаимодействия в “доброй воле другого” несмотря на существование неполной информации о его намерениях. Можно утверждать, что во многом благодаря институционально-когнитивным факторам в целом ряде стран данного региона были успешно решены проблемы консолидации общества и политической системы. (Рихард А., Внук-Лиииньский Э. 2002)

По сравнению со странами Центральной Европы Россия ни в социокультурном, ни в политическом плане не смогла четко определить своей новой пост советской идентичности. Хотя российском внутренний, да и внешний контекст преобразований ставил весьма жесткие, по крайней мере по сравнению с ситуацией в большинстве стран Центральной и Восточной Европы, пределы выбора (Мельвиль А.2003)

В России в социокультурном попытки правящих элит в начале 90-х гг. наделить смыслом процессы политических и экономических трансформаций посредством обращения к идеям европейской идентичности, рынка и либеральной демократии, по аналогии со странами Центральной Европы, и последовавшая за этим институционализацией абстрактных правил в конституирующие элементы системы и повторяющиеся практики взаимодействия пришли в середине 90-х гг. в противоречие с господствующими в сознании большинства граждан ценностно-когнитивными структурами их восприятия и оценки, с одобряемыми обществом моделями экономического и политического поведения. (Власть и народ в России. 2003).

В политическом плане, как нам представляется, сами правящие элиты недостаточно четко представляла себе, что из себя на практике представляет либеральная демократия, какие институциональные ограничения она для нее несет. Бывшая партийная номенклатура в одночасье ставшей элитообразующей группой в условиях пост советских экономических и политических трансформаций, имела самые поверхностные представления о механизмах функционирования демократии и рынка. В ее политическом сознании спокойно уживались друг с другом и либерально-демократические, и национально-патриотические, и социал-демократические ценности и нормы. А ее политическая практика включала в себя разнообразный опыт деятельности в разных институциональных средах.

Соотношение сил внутри правящей элиты в течение относительно длительного периода времени носила равновесный характер. Демократический порядок в принципе не отрицался на абстракто-теоретическом уровне, но вызывал сильные противоречия и конфликты внутри элитообразующих групп при попытках его практической институционализации.

С одной стороны, новые элитообразующие группы не могли выдвинуть реальной альтернативы демократическому порядку и стабилизации политической системы на принципах демократии и рынка. Волна демократизации заставляла их двигаться в направлении демократического порядка с тем, чтобы остаться у власти. Но с другой стороны, они не спешили полностью отказываться от сложившихся в прошлом политических практик, которые они знали и которыми хорошо владели. Кроме того, элитообразующие группы до конца не могли себе представить, какие проблемы могут у них возникнуть в будущем, в условиях формируемой ими самими новой институциональной среды. Но они прекрасно сознавали тот факт, что демократические процедуры не гарантируют им постоянное пребывание у власти. Отсюда дилемма элитообразующих групп: конструирование такого институционального порядка, который отличался бы от предшествующего политического порядка, прежде всего, определенным институциональным разнообразием, конкурентностью и плюрализмом, и в то же время содержал гарантии минимизации вероятности потери символического капитала и господствующих позиций в социуме в процессе предполагаемых трансформаций

По сути, существовавшие ценностно-когнитивные структуры восприятия пост советской действительности господствующих акторов во многом имели гибридный характер, который в последующем найдет свое выражение в создании гибридных политических режимов и распространению гибридных социальных и политических практик. Утверждение гибридных практик в обществах переходного типа может быть объяснено причинами, расположенными как в области культуры, так и в сфере институционального порядка.

Общеизвестно, что политическая культура российского общества, по сути, была и остается и расколотой на две субкультуры: традиционалистскую и формирующуюся либерально-демократическую, каждая из которых задает свой вектор политического развития и содержит свой вариант универсализации институционального порядка. (Павлова Т.В.2003, 102-103). Поэтому последовательная реализация одного из вариантов универсализации институционального порядка фактически блокируется противоположной системой ценностей и норм.

В таких особых условиях акторам, по сути, приходится маневрировать между ценностями и нормами двух субкультур, стремясь не вступать в открытый конфликт с какой-либо из них. Поэтому формирующиеся и действующие институты стремятся поддерживать лояльное отношение к доминирующим в каждой из субкультур ценностям и идеалам, основанных на них социальных и политических практиках. В этом плане, в конечном счете, выигрывают те акторы, которые оказываются способными обернуть неопределенность в свою пользу, стать своими для различных социальных групп, разделяющих порой противоположные взгляды и убеждения, и получить на выборах их максимальную поддержу.

С точки зрения институциональных причин способствующих формированию гибридных практик можно указать на следующие обстоятельства. В условиях длительного переходного периода, отличающегося крайней неопределенностью и риском, размытостью организационных границ и равнозначностью действующих оценочных принципов, ценностей и норм общей и политической культуры, акторы вынуждены как-то приспосабливаться к окружающей среде. Как показал Д.Старк на примере экономического развития постсоциалистических стран, во многом оптимальной стратегией акторов в сложившихся условиях становится извлечение прибыли из крайней неопределенности институциональной среды, позволяющей увеличивать собственные активы и умножать количество каналов доступа к ресурсам власти (Старк Д. 63-67).

Акторы, добивающиеся в этих условиях максимальной прибыли, как нам представляется, по всей вероятности склонны стремиться с помощью разнообразных методов и средств как можно дольше сохранить неопределенность институциональной среды, т.е. стабилизировать “определенную неопределенность” среды. По крайней мере, до тех пор, пока они будут обладать возможностью увеличивать собственный капитал в данных условиях, даже в ущерб интересам всего общества, т.е. национального развития. В качестве одного из методов стабилизации можно, например, указать на метод создания норм, содержащих нечеткие границами их применения, не позволяющих провести четкие различия между частным и публичным, универсальным и партикулярным. (Олейник А., 2001, 42-47).

Следовательно, интересы, ценности, нормы, уровень развития когнитивных способностей элитообразующих групп во многом предопределили выбор средств и методов стабилизации политической системы и универсализации политического порядка в России.

Отмена 6 ст. Конституции СССР объективно способствовала укреплению в обществе и политике позиций партийно-советской номенклатуры. Как справедливо в свое время отмечала Шевцова Л.Ф., новая посткоммунистическая конфигурация власти позволила ей “не только сохранить свои позиции, но и укрепить их за счет соединения в своих руках власти и собственности”, одновременно обнажив тщательно маскируемые от общества группы интересов, сложившиеся в условиях социализма. (Шевцова Л.Ф., 80).

В условиях не прекращавшейся в начале 90-х годов борьбы интересов с целью стабилизации ситуации и блокирования процессов нарастания риска потерять привилегированные позиции в процессе демократизации общества и государства доминирующие акторы стали искать пути собственной и общественной консолидации.

Политическая стабильность обеспечивается сложным набором ограничений, которые включают формальные правила, связанные друг с другом иерархическими зависимостями, где изменение каждого уровня иерархии требует больших затрат, чем изменение предыдущего уровня. В этот набор входят также неформальные ограничения, которые являются продолжением, развитием и конкретизацией формальных правил и хорошо способны к выживанию благодаря тому, что составляют часть привычного поведения людей. Они позволяют членам общества совершать повседневные акты обмена, не вдумываясь в детальное содержание условий каждого акта обмена.

Институциональная  стабильность делает возможным сложный обмен политической деятельностью и ее результатами. Стабильность - необходимое условие для сложного взаимодействия между политическими акторами, но она не тождественна эффективности.

К факторам эффективности неоинституциональный подход относит конкуренцию, децентрализацию принятия решений, правила и нормы, которые устраняют не только выигравшие, но и проигравшие экономически и политические организации. Эффективными правилами, безусловно, являются такие, которые блокируют неудачные действия и поддерживают удачные. Именно они инициируют рост экономического и общественного капитала. (Норт Д. 1997)

Эффективность избирательной и партийной систем. Опыт России

Институционализация избирательной и партийной систем в условиях перехода к демократии есть часть общего процесса становления нового политического режима. Вывод о том, что выбор избирательной системы оказывает решающее воздействие на структуру межпартийной конкуренции, является общепринятым и не нуждается в дополнительном обосновании. (Голосов Г. 64-67). Менее проработанным остается стратегический вопрос об институциональной эффективности и легитимности выбора институциональных условий политической деятельности.

Иными словами, вопрос о том, какими интересами, предпочтениями, ценностями руководствуются игроки, устанавливая те или иные формальные и неформальные правила игры, какой “политический доход” они стремятся получить в случае принятия новых институциональных ограничений, упорядовающих взаимодействия.

В этом плане можно выделить две группы интересов, которыми руководствуются в процессе конструирования демократического порядка и присущего ему избирательной системы. Это общие открытые нормативные цели, по которым достигнут минимальный консенсус, и особые прагматические, выражающие или учитывающие интересы отдельных игроков. Между этими двумя группами всегда складываются определенные отношения, либо в конечном счете, нормативные цели подчиняют себе прагматические, либо наоборот. Первый случай, вероятно, присущ развитию демократии развивающейся по траектории оптимальной рациональности. Второй - по траектории удовлетворительной рациональности. В этой связи можно предположить, что в результате различий в траекториях развития вероятно должны возникнуть отличные друг от друга политические режимы, представляющие собой те или иные модели демократии, в которых по-своему сочетаются действия формальных и неформальных институтов, элитизм и политическое участие, абсентеизм и электоральная активность. На основании высказанного предположение можно сделать еще одни вывод. Переход к демократии по траектории оптимальной эффективности способствует более короткому сроку достижения консолидации общества и политической системы. Переход же по траектории удовлетворительной рациональности увеличивает период достижения этого состояния.

Соответственно, оценка эффективности институционального выбора будет зависеть от целей, которым служит, в частности, избирательная система и от политической диспозиции конкретного актора. Чем больше в процессе оценки имеется доказательств соответствия результатов поставленным целям, тем более очевидна ее институциональная эффективность. Однако между оценкой институциональной эффективности на нормативном и прагматическом уровнях не обязательно существует совпадение.

На прагматическом уровне институциональная эффективность сводится к максимизации политической прибыли отдельных игроков, которая может быть выражена в максимизации их парламентского представительства и получении правительственных должностей.

На общем нормативном уровне институциональная эффективность избирательной и партийной системы в условиях демократии, или перехода к демократии есть, по нашему мнению, ее способность блокировать неудачные и поддерживать удачные коллективные действия, укрепляющие конкурентную среду и гарантирующие смену политики и политических сил у власти в установленном законом порядке.

Следовательно, на нормативной уровне, институционализация политической деятельности в условиях посткоммунистических трансформаций имеет свой целью создание стабильно функционирующей, эффективной демократической системы, т.е., рост совокупного экономического, политического и общественного капитала.

В принципе этой цели должны быть подчинены все процедуры выбора институциональных условий политической деятельности, включая экономические. Но не все участники политического рынка могут быть в равной мере заинтересованы в создании эффективной демократической системы. Поскольку они не обладают равными ресурсами власти, не имеют одинаковый “политический вес” и способностями к компромиссу.

В этом плане существенное значение в условиях посткоммунистических трансформаций имеет и тот факт, когда происходит институционализация избирательной и партийной систем: до начала процесса приватизации и разгосударствления собственности, или после него. Иными словами, как, какие и на каком уровне институциональные пакты заключаются первыми: экономические или политические. В зависимости от этого возникает та или иная траектория развития общества, приводящая систему к равновесию либо на уровне достижения оптимальной, или удовлетворительной рациональности.

Дело в том, что в случае начала экономических реформ до достижения согласия относительно правил политической игры, возрастает вероятность изменения индивидуальных и групповых предпочтений основных политических акторов. В зависимости от достигнутого уровня максимизации собственной полезности в результате распределения материальных ресурсов они могут быть заинтересованы как в создании демократии, так и автократии. В этом контексте принципиально важное значение имеет положение, выдвинутое Т.Ванханеном, что ключевым фактором демократизации является углубление диверсификации контроля за редкими ресурсами (как материальными, так и нематериальными). “Концентрация властных ресурсов - пишет он, ведет к автократии, распределение ресурсов ведет к демократии. Следовательно, делает вывод Т. Ванханен, можно выдвинуть гипотезу: “демократия возникает при том условии, когда ресурсы, необходимые для осуществления власти, распределены в обществе настолько широко, что ни одна группа более не способна подавлять конкурентов и тем самым обеспечивать свою гегемонию” [Vanhanen T. 1989].

Соответственно, если первичным договором согласия является политическое соглашение, устанавливающее формальные демократические правила, процедуры согласия и стандартно действующие практики, то, очевидно, снижается риск концентрации властных ресурсов в руках одной группы и повышается вероятность достижения демократии. Именно в такой процедурной последовательности шли преобразования в целом ряде стран Центральной Европы.

Следует учитывать тот факт, что в условиях российских трансформаций ситуация институционального политического выбора во многом была детерминирована сложившимися экономическими практиками и степенью диверсификации материальных ресурсов власти. В условиях повышенной концентрации собственности в руках отдельных групп, их политические интересы, очевидно, будут направлены не столько на достижение общего блага, сколько на максимизацию собственного дохода. Это цель может быть достигнута, если они могут взять под свой контроль государство как единственный институт, обладающий монополией на легитимное насилие.

Неоинституционализм, определяя государство как особый случай властных отношений, выделяет две модели государств: “контрактную” и “эксплуататорскую”.

Контрактное государство, обладая монополией на насилие, использует его только в рамках делегированных ему гражданами полномочий и в их интересах, а граждане рассматривают уплаты налогов не как повинность, а как свою обязанность Цель контрактного государства - достижение такого распределения прав собственности, которое максимизирует совокупный доход общества на основе передаче правомочий в руки тех экономических субъектов, которые смогут распорядиться ими оптимальным образом (“эффективный собственник”).

Эксплуататорское государство, используя монополию на насилие стремится максимизировать собственные доходы или доходы группы, обладающей наибольшим потенциалом насилия, и контролирующей государственный аппарат в ущерб благосостоянию общества.

Главная цель эксплуататорского государства – создание такой структуры собственности, которая позволяет максимизировать собственные доходы, даже если это достигается в ущерб благосостоянию общества (неэффективный собственник). По этой причине государственный аппарат совершает постоянные, систематические экспансии во все сферы взаимодействия людей, включая, разумеется, и политическую сферу. В этом смысле государство имеет много общего с мафией. Оба института навязывают свои услуги обществу, и осуществляют поборы на контролируемой ими территории в обмен на определенную защиту от случайных “гастролеров”.

Систематическая экспансия государства, т.е. чиновничества в политическую сферу может иметь, по нашему мнению, несколько целей: во-первых. сохранение контроля над правовыми и политическими условиями существования структуры собственности, сложившейся в результате ее перераспределения как фундаментального ресурса власти; во-вторых, обеспечение контроля и управления политическими процессами в обществе; в-третьих, снижение политических рисков, возникающих в периоды проведения национальных и региональных выборов в органы законодательной (представительной) власти. (См.: Воронцова А.Б., Звоновский В.Б. 2003)

В этом контексте обратим внимание еще раз на следующее: разработка нового избирательного законодательства и выбор избирательной системы в 1993 г. происходил одновременно с разработкой и принятием Конституции РФ, но уже после начала осуществления экономических реформ, процессов приватизации и разгосударствления социалистической собственности, когда значительная материальные ресурсы уже были сосредоточены или должны были быть сосредоточены в ближайшем будущем в руках отдельных групп.

Выбор избирательной системы, таким образом, во многом был обусловлен экономическими и социально-политическими факторами. Пришедшие к власти в 1993 г. политические силы имели серьезные основания опасаться того, что они не получат необходимой поддержки на выборах и Государственная Дума попадет под контроль КПРФ. Как писал в свое время французский социолог М. Дюверже “партии всегда развиты больше слева, чем справа, потому что там они всегда более необходимы” [Дюверже М. 2002: 513]. Левые политические партии в лице КПРФ в 1993 г. имели несомненное преимущество перед правыми в уровне организованности, дисциплины, развития партийной инфраструктуры. Поэтому выбор смешенной модели избирательной системы во многом был продиктован стремлением власти не столько создать условия для победы правых партий и развития стабильной и эффективной многопартийной системы, сколько максимально ограничить влияние КПРФ в Государственной Думе. В этой плане можно констатировать, что разработчики избирательного законодательства и создатели избирательного режима в большей степени заботились о решении тактической задачи, чем стратегической. По сути дела, вся политическая борьба на выборах в Государственную Думу в 90-е годы сводилась к минимизации представительства КПРФ в парламенте, к лишению ее возможностей изменить конституционным путем институциональный порядок, принятый в 1993 г.

Как заметил М.Дюверже, “ликвидация политических партий была бы замечательным средством парализовать левую” [Дюверже М. 2002: 513] оппозицию, но построение современной демократической системы невозможно без участия политических партий. Последующее выборы в Государственную Думу показали, что в рамках предложенной модели избирательного режима не удалось достичь ни одной из поставленных нормативных задач: ни обеспечить победу правых на выборах, ни создать стабильную, эффективную, авторитетную многопартийную систему. Зато от выборов к выборам удалось консолидировать национальную и региональную бюрократию, объединяя ее различные фракции в политические партии и блоки, регулярно создавая так называемую “партию власти”, в надежде, что с ее помощью можно будет решить проблемы перехода к демократии.

Но национальная бюрократия, освободившись в 1991 г. от политического контроля со стороны КПСС, сегодня не горит желанием вновь становиться под реальный контроль какой-либо политической организации, представляющий интересы общества, и которая не была бы подконтрольна ей самой. Поэтому как правящим, так и оппозиционным политическим партиям, говоря словами Ж. Бодрийяра, в этой системе отводится символическое место - место симулякра политического участия. Поэтому они и не легитимизируются в обществе, которое их отвергает, по причине их искусственного происхождения. Непартийные институты гражданского общества (общественные движения, некоммерческие организации, малый и средний бизнес), осуществляющие самостоятельную независимую от государства деятельность, не признают в большинстве политических партий равноправного партнера, видя в них, прежде всего, институты, управляемые государством и нередко симулирующие политическую активность в рамках сложившегося политического режима. Поэтому политические партии, особенно возникшие в посткоммунистический период, не имеют твердой социальной базы и вынуждены постоянно маневрировать, ища реальную поддержку у различных групп населения, одновременно симулируя защиту их интересов перед государством.

Опыт предшествующего десятилетия позволяет сделать заключение, что номенклатурно-бюрократическая установка, согласно которой процесс формирование партий может быть ускорен, а его результат улучшен с помощью юридического регулирования нормами соответствующего законодательства, скорее всего, является ошибочной.

В соответствии с нормативными моделями современной демократии политические партии должны осуществлять агрегирование и представительство интересов тех или иных социальных групп граждан, участвовать в формировании и реализации правительственного курса. Активность политических партий в реализации этого представительства должна становиться гарантией того, что граждане не будут искать альтернатив в воздействии на политиков, а будут поддерживать усилия тех или иных политических партий по отстаиванию определенных программ, ценностей и идеалов, будут поддерживать кандидатов этих политических партий на выборах, будут участвовать в политике либо в качестве членов этих политических партий, либо в качестве участников массовых акций.

До тех пор пока политические партии в России не будут участвовать в формировании правительства, контролировать его деятельность, и исполняемые им программы, т.е. нести перед обществом реальную политическую ответственность за свои действия, они не станут его легитимным институтом. Только став легитимным и эффективным институтом гражданского общества, т.е. признанным самим обществом, а не назначенным (номинированным) национальной бюрократией, политические партии смогут стать реальным и активным субъектом российской политики. А до тех пор они будут служить только инструментом манипулирования, и имитировать политическую активность, на деле плетясь в хвосте интересов различных групп национальной и региональной бюрократии, временно повышаю к себе внимание со стороны общества путем проведения разнообразных PR-компаний, имитацией внутрипартийных конфликтов, выяснением межпартийных и идеологических различий и т.д. Ни одна из политических партий России, по сути, не сумела создать модели успешного коллективного действия, которые бы получили одобрение и поддержку большинства россиян. Поэтому институционализация коллективных действий остается нерешенной задачей политического режима и политических партий.

Смысл возникновения партии картельного типа за рубежом в условиях стабильной и консолидированной демократии состоит в том, чтобы создать “механизм распределения государственные посты между профессиональными группами политиков, основывающимся на непосредственной связи политика и избирателя без посредства партийной организации, на широкой коалиционной основе, на сокращении дистанции между лидерами и избирателями, на больших государственных субсидиях партийной деятельности” (Сморгунов Л.В. 1999, 194).

Попытки создания аналогичных партий в России преследуют только одну цель: создать реальный механизм распределения государственных постов между профессиональными группами административно-политической и экономической элиты, минимально зависящий от воли избирателей. Никакой цели создания устойчивых, стабильных реальных социальных и политических отношений между политиками и избирателями, государством и гражданским обществом, и тем более сокращения дистанции между ними в принципе никогда не ставилась, и не ставится.

Но партии картельного типа не могут консолидировать демократию, они сами есть продукт ее эволюционного развития. Такие символические партии в условиях неконсолидированной демократии являются только дополнительным источником политической и социальной нестабильности. Они не столько интегрируют социально-экономическое и политическое пространство, сколько создают видимость интеграции. Они не столько способствуют росту демократической легитимности, сколько порождают тенденции делегитимации политической власти, существующего политического режима, отчуждения граждан от политики и власти, поскольку своими действиями формируют в массовом общественном сознании убеждения и установки о временности не только своего собственного существования, но и большинства существующих политических институтов и правовых норм. В результате регулярности создания “партии власти” на выборах в Государственную Думу 2003 г. удалось добиться минимизации представительства КПРФ в парламенте, лишить ее возможности изменить конституционным путем сложившийся институциональный порядок. Но какой ценой? Прежде всего, ценой политической консолидации бюрократии, ценой такого усиления ее позиций, что дебюрократизация общества и государства стала одной из первоочередных задач, стоящей перед президентом и правительством. Сегодня в Государственной Думе консолидированная постсоветская бюрократия сама стала силой, способной конституционным путем изменить существующий институциональный порядок. Борясь против монополии компартии, против левой оппозиции политический режим пришел к образовании новой монополии - “партии власти”, лишенной в парламенте какой-либо серьезной оппозиции. Это не делает сложившуюся политическую ситуацию более стабильной и определенной. Кроме того, теперь возникла проблема источников последующей фрагментации и консолидации партийной системы.

Нельзя забывать и то, что институционализация и стабилизация отношений внутри партии картельного типа между различными профессиональными группами административно-политической и экономической элиты носит, как свидетельствует опыт России последнего десятилетия, временный характер. Различия интересов групп с неизбежностью ведут к нарушению равновесия и картельного соглашения, и как следствие, к борьбе между различными фракциями экономической и административно-политической элиты.

Последствием этого процесса являются тенденции дестабилизация политической системы, внесения новых изменений в сложившиеся финансовые, гражданские и избирательные нормы с целью достижения относительно преимущества одной фракции (группы) над другими. Как известно, “разрозненные институциональные процессы могут продолжать сосуществовать друг с другом без всеохватывающей интеграции” (Бергер П., Лукман Т. 1995., 136). Именно это мы наблюдаем сегодня в России.

Демократический институт выборов в принципе смог обеспечить некоторую институциональной стабильности по сравнению с началом 90-х годов, но в обществе не произошло системной консолидации. Большинство россиян все реже интересуется выборами, а абсолютное большинство не верит в то, что предстоящие, да и последующие выборы изменят их жизнь к лучшему. Об этом красноречиво свидетельствуют данные социологических исследований. (См. приложение). Это ситуация в значительной мере есть выражение оценки гражданами эффективности выборов и осознания того, какая политическая система сложилась в результате реформ. На уровне обыденного политического сознания все больше граждан понимают отсутствие сильной зависимости между их участие в выборах, и политикой правительства. Ни партии, ни парламент, ни правительство, по сути, не несут ответственности перед гражданами за свою деятельность. Поэтому участие в выборах для части избирателей теряет смысл.

В этой связи нельзя согласиться с мнением Б.Г.Капустина о том, что в результате посткоммунистических трансформаций в России сложилась конкурентно-элитарная модель демократии, предложенная Й.Шумпетером, которая устойчиво воспроизводит себя без создания ситуаций, требующих использования недемократических методов и способна решать текущие проблемы, удовлетворяя, в конечном счете, всем политически значимым интересам (Капустин Б.Г. 2000, 290).

По нашему мнению, Б.Г.Капустин не упускает из виду, что Й. Шумпетер существенной характеристикой предложенной модели демократии считал право избирателя формировать правительство (прямо или опосредовано) и распускать правительство, отказав на выборах в своей поддержке парламентскому большинству (Шумпетер Й. 1995. 355-357). В России избиратель, по сути, лишен права институционального ограничения деятельности правительства. Эти ограничения принадлежат Президенту, и отчасти парламенту. Поэтому смена правительства происходит не в результате выборов в Государственную Думу, а в результате выборов Президента.

Резюмируя можно сказать, что существующая избирательная система в принципе решила задачи прагматического характера, но не смогла полностью решить задачи нормативного уровня. Она способствовала ограничению влияния КПРФ на политический процесс, препятствовала развитию политического радикализма. Она также доказала свою эффективность в части блокирования неудачных и поддержки удачных коллективных действий. Но ей не удалось укрепить конкурентную среду, преодолеть политическую фрагментацию, стабилизировать партийную систему, развить политический плюрализм. По сути, эти задачи остаются актуальными для текущего политического периода. Правда, их решение будет осуществляться в иных контекстах, иными акторами, которые, надеемся, обладают более развитыми когнитивными способностями и социальными навыками, чем акторы взявшими на себя ответственность за институциональный выбор в начале 90-х годов.

_______________________________________________________________

Бергер П., Лукман Т. 1995. Социальное конструирование реальности. М.

Бодрийяр Ж. 2000. Символический обмен и смерть. М.

Власть и народ в России: обновление повседневных практик и варианты универсализации институционального порядка 2003. М.

Геремек Б. 1995. Парламентаризм в Центральной Европе – Конституционное право: Восточноевропейское обозрение № 3

Голосов Г.В. 1999. Партийные системы России стран Восточной Европы. М.

Дюверже М. 2002. Политические партии. М.

Ильин М.В. 2003. Российский выбор: сделан, отсрочен отменен? – Полис. № 2

Капустин Б.Г. 2000. Грядущие выборы и правила шумпетерианской демократии – Идеология и политика в посткоммунистической России. М.

Ларсен Ст.У. 1995. Моделирование Европы в логике Роккана – Полис, № 1. М.

Миллер А.И. 2001. Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России - Политическая наука № 4. Регионализация посткоммунистической Европы. М.

Мельвиль А.Ю. 2003. Так что же случилось с “российским выбором”? – Полис. № 4

Норт Д. 1997. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.

Олейник А.Н. 2001 “Жизнь по понятиям”: институциональный анализ повседневной жизни “российского простого человека” - Полис № 2. М.

Павлова Т.В. 2003 Партийно-политические практики в России в контексте формирующегося политического порядка / Форум 2003. Социум и власть. М.

Патрушев С.В. 2003. Варианты универсализации институционального порядка / Форум 2003. Социум и власть. М.

Пшеворский А.М. 1999. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М. РОССПЕН.

Римский В.Л. 2002. Реформы вместо решений проблемы. Технология компромиссов мешает выработке стратегий развития страны – Материалы “круглого стола” по обсуждению законопроекта “ О внесении изменений и дополнений в Федеральный закон “Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации” М.

Рихард А., Внук-Липиньский Э. 2002. Источники политической стабильности и нестабильности в Польше – Социс № 6. М.

Сморгунов Л.В. 1999. Сравнительная политология. Теория и методология измерения демократии.СПБ.

Старк Д. 2000 Гетерархия: неоднозначность активов и организация разнообразия в постсоциалистических странах / Экономическая социология: Новые подходы к институциональному и сетевому анализу. М., РОССПЕН.

Тойнби А. Дж. 1991 Постижение истории. М.

Флигстин Н.2002. От сетей и институтов к схемам действия / Экономическая социология: Новые подходы к институциональному и сетевому анализу. М., РОССПЕН.

Шевцова Л.Ф. 1996 Дилеммы посткоммунистического общества / Полис № 5.

Шумпетер Й. 1995. Капитализм, социализм и демократия. М.

Vanhanen T. 1989 The Process of Demokratisation. A Comparative Study of 147 States, 1980-1988. New York at al. Crane Russak

Приложение.

Аналитическая служба “ВЦИОМ” (ВЦИОМ-А) представляет данные репрезентативного опроса, проведенного в период с 13 по 16 ноября среди 1600 человек на территории России (40 регионов, 100 населенных пунктов).

Данные приведены в процентах от числа опрошенных.
Статистическая погрешность в пределах 3,4%.

Все данные по август 2003 года приводятся на основе публикаций ВЦИОМ


ИНТЕРЕСУЮТ ЛИ ВАС ПРЕДСТОЯЩИЕ В ЭТОМ ГОДУ ВЫБОРЫ В ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ РОССИИ?

 

10-14 октября 2003

13-16 ноября 2003

Определенно, да/скорее, да

48

53

Определенно, нет/скорее, нет

49

44

Затруднились ответить

3

3



КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, МОГУТ ЛИ ПРЕДСТОЯЩИЕ В ЭТОМ ГОДУ ВЫБОРЫ В ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ РОССИИ ИЗМЕНИТЬ ВАШУ ЖИЗНЬ, ЖИЗНЬ ОКРУЖАЮЩИХ ВАС ЛЮДЕЙ К ЛУЧШЕМУ?

 

10-14 октября 2003

13-16 ноября 2003

Определенно, да/скорее, да

21

28

Определенно, нет/скорее, нет

70

63

Затруднились ответить

9

9



КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, ВЫБОРЫ В ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ В ЭТОМ ГОДУ БУДУТ…?

 

10-14 октября 2003

13-16 ноября 2003

В целом честными, законными

17

23

Скорее “грязными” (с использованием клеветы, нажима на избирателей, махинаций с избирательными бюллетенями и т.п.)

59

54

Затруднились ответить

24

23

Источник inform@vciom-a.ru,